перо

образование

Началу нового учебного года посвящается!!! Воспоминания моей одноклассницы о школьном прошлом – правдивые и совсем не праздничные…
ПРАВИЛА ИГРЫ
Несколько лет назад я уже знакомил наших читателей с творчеством жительницы Пряжи, заочной участницы литературного клуба «СоНеТ» Светланы Семенович (https://gazeta-licey.ru/blogs/oleg-galchenko/84911-vtoroe-dyihanie-svetlanyi-semenovich). Моя бывшая одноклассница и соседка по парте более двадцати лет проработала учительницей начальных классов сперва в малокомплектной школе посёлка Кудама, а затем в пряжинской санаторной школе-интернате, и писать стихи начала только в начале прошлого десятилетия, потеряв остатки зрения. Жанр, в котором она по-настоящему раскрылась, оказался довольно редким – тавтограмма, то есть текст, в котором все слова начинаются на одну и ту же букву. Причём Светлана Александровна старалась наполнять свои миниатюры православной идеологией, что значительно усложняло творческую задачу.
Перелопатив весь русский алфавит и составив тавтограммы на каждую из букв – кроме тех, на которые слов не предусмотрено, наша героиня неожиданно перешла на прозу. Если оценивать её автобиографические рассказы с художественной точки зрения, то мне, как читателю в них иногда очень не хватает чёткого сюжета, связывающего все описываемые события какой-то сверхидеей. Всё-таки, вспоминая прошлое, мы не просто травим байки из серии «а вот ещё был случай…», а пытаемся как-то осмыслить пережитое с точки зрения нынешнего опыта, подвести итоги. Может быть, даже дать себе ответы на давно мучившие вопросы. А хорошая проза от средней и плохой отличается не только стройностью слога, но и глубиной анализа действительности. С другой стороны, будучи прямым или косвенным свидетелем многих эпизодов, не могу не отдать должное правдивости повествования. Да, всё именно так и было! Может быть чуть жёстче, чуть печальнее, но в целом школьная атмосфера рубежа 70-80-х годов передана точно, зачастую с деталями, хорошо понятными только нашим ровесникам.
Именно поэтому я с нетерпением жду, когда Светлана в своих несомненно искренних мемуарах коснется и более поздних времён. Ей будет чем поделиться, о чем заставить задуматься нас. Истории из нашего детства – это в основном о том, что сделало нас такими, как есть, истории из взрослой жизни - это о том, что мы сделали, что поняли, какой след оставили на Земле. То есть – как раз о самом важном. И как знать, вдруг перед нами наброски новой «Педагогической поэмы»?!..
СВЕТЛАНА СЕМЕНОВИЧ
ПРАВИЛА ИГРЫ
Любимый праздник детства – Новый Год. Главное из-за подарков. Я верила в Деда Мороза. Очень хотела увидеть, как он кладет под ёлочку подарок, но всегда просыпала. Удивляло то, что Дед Мороз приносил только сладости. Читать и писать я тогда ещё не умела, но мечтала о плюшевом мишке.
Однажды первого января я проснулась очень рано и сквозь сомкнутые веки увидела мамочку, которая тихонько положила под ёлку подарок и ушла. Выждав некоторое время, я подбежала к ёлочке, взяла пакет и помчалась на кухню, крича: «Мамочка, смотри: дед Мороз мне подарок принес!». Мой ум быстро принял правила игры. Через много десятков лет, когда моя мама ослабла умом, она стала получать на Новый год подарки от Деда Мороза. «Смотри, мамочка, это Дед Мороз нам подарил!», - говорила я, обнаруживая первого января под ёлкой пакет со сладостями, халат, носочки. Мама рассматривала подарки, качала головой и говорила: «Ну надо же, надо же», - и пристально на меня смотрела. Я не знала, верила ли она в Деда Мороза, или просто принимала правила игры.
НЕМНОГО ГРУСТНАЯ ИСТОРИЯ
Родилась я третьего октября и в школу пошла в неполные семь лет. А через неделю меня вернули обратно в детский сад, так как по закону мне не хватало до семилетия целого месяца. Теперь в детском саду я была самая старшая и самая рослая. И стала проявлять характер. Капризничала, баловалась, не спала во время тихого часа. Меня начали ставить в угол. Как-то во время очередного стояния в углу воспитательница Татьяна Борисовна решила научить меня читать. Я научилась очень быстро. Детсадовская библиотека состояла из одной тумбочки, в которой находились детские книжки и журналы. Я все вытащила, легла на пол прямо на живот и стала читать, буквально, водя носом по строчкам, так как была близорука с рождения, а очков у меня не было. Вокруг стоял шум и гам. Кричали и прыгали дети. По мне ползали младенцы. Но ничто не отвлекало меня от мира книг. Дома я прочитала все газеты, затем добралась до книг старшей сестры, в которых я мало что понимала, пропускала диалоги и описания природы. Самая любимая книга того времени – это «Малыш и Карлсон» Астрид Линдгрен. Я её прочитала два раза подряд. Привычка перечитывать книги по нескольку раз осталась со мной до сих пор.
Когда на будущий год я уже на законном основании пошла в первый класс Кудамской малокомплектной школы, было уже не так интересно. Зато у меня появились очки и заниматься любимым чтением стало гораздо легче. Домашних заданий я почти не выполняла. После уроков гуляла по поселку с другими детьми или одна. Домой возвращалась вечером, когда с работы приезжала мама. А по вечерам во всем поселке выключали свет. Учительница Матрена Петровна несколько раз приходила к родителям для разговора, но потом махнула рукой и каким-то образом вытягивала меня сама. Иногда я все же делала домашнее задание. Помню, как решала задачу в третьем классе. В задачнике был ответ, и он не сошелся с моим. Я попросила решить задачу папу. У папы было два класса образования и он решил уже со своим, третьим, ответом. Тогда я закрыла учебник и сказала: «Ну, папа, задача неразрешимая». Утром со спокойной совестью я пошла в школу, даже не догадываясь ни у кого списать. Как-то я получила двойку по природоведению за незнание внутренних человеческих органов. Дома мне стало интересно: что же там такое? Я открыла учебник, нашла параграф, рисунок к нему. Всё было написано так понятно и просто, что я увлеклась и вызубрила параграф наизусть. На следующий день на уроке природоведения я подняла руку и стала строчить как из пулемета, рассказывая свой параграф. Матрена Петровна даже руками замахала, чтобы меня остановить. Больше из природоведения я ничего и не помню. Конечно, с таким отношением к предметам у меня за начальную школу могли быть только тройки. И все-таки, это было счастливое время детства. Ведь что-то меня привлекало, что-то осталось в моей душе. Когда нас приняли в октябрята, я очень гордилась значком, любила маленького Володю Ульянова, прочитала все книги о нем. Очень горевала, что нет сейчас таких людей, как Владимир Ильич Ленин.
В третьем классе у меня появился обожатель – Сашка. Он носил мой портфель, провожал до дома и каждое утро встречал у калитки, чтобы вместе идти в школу. Он мне очень докучал, но избавиться от него было невозможно, пока кто-то из ребят не сказал: «Да что ты с ней ходишь, она же очкастая». У Сашки будто пелена упала с глаз, и он тут же меня бросил. А мне стало легко и свободно.
КТО ВИНОВАТ?
В 1981 году я поступила в 4 класс школы-интерната № 23 для слепых и слабовидящих детей г. Петрозаводска. В первый год я проживала в самой большой спальне интерната на четырнадцать мест вместе с девочками четвертого и пятого классов. Школа мне нравилась, учеба давалась легко, было много свободного времени. Я носилась по всему интернату и была очень общительна. Кормили нас однообразно. Дети, приехавшие издалека, получали посылки и денежные переводы. Мне тоже хотелось что-нибудь получить и я попросила маму в письме, чтобы она мне прислала денежку или посылку. И мама прислала три рубля прямо в конверте с письмом. Это были большие деньги для меня, так как мои любимые ириски «Дорожные» стоили 34 копейки, ирис «Кис-кис» - 42 копейки, шоколадные конфеты «Маска» - 54 копейки. Экскурсия в магазин проводилась один раз в неделю всем классом вместе с воспитателем.
Однажды, когда я ела оставленное после полдника яблоко, ко мне подошла пятиклассница Лариса. «Дай откусить», - попросила она. Я подумала и ответила: «Не дам». Дело в том, что я была очень брезглива: не допивала из чужой чашки, не доедала из чужой тарелки, и не смогла бы после Ларисы есть яблоко. Отдать же почти целое пожалела. Лариса молча отошла. Через некоторое время я заметила, что со мною перестали разговаривать все девочки в спальне. Когда я обращалась с вопросами, они отворачивались. Я поняла причину и затаилась, наблюдая за всем происходящим. Обычно по вечерам в спальне начиналось большое оживление. Девочки общались, бродили туда-сюда, хлопали дверцами тумбочек. В комнате приятно пахло шампунем, мылом, шоколадом и карамелью. В спальне было несколько групп девочек, которые делились сладостями только между собой. Были и такие, которые ничего не имели своего и ничего не просили. Но их тоже иногда угощали. Возле еды постоянно крутились попрошайки. Одна девочка просила у соседки конфеты. Получив одну, она сказала: «По одной не дают». Получив две, объявила: «Два на покойника». Дальше я не запомнила, но счет был довольно длинный. По вечерам всегда хотелось есть, особенно сладкого. И я крепко сжимала зубы, выдавая себя красноречивым взглядом. Одна моя одноклассница каждый раз после отбоя натягивала одеяло на голову и под ним шуршала и чавкала.
Наконец наступило время похода в магазин. Купив ириски, я в спальне положила на каждую кровать по две конфеты, не забыв и себя. Пакет опустел. Значит, двести граммов ирисок содержало 28 конфет. Девочки сразу стали со мной разговаривать. На другой день я открыла второй пакет и опять раздала по две конфеты. Тут особо значимые пятиклассницы пошептались и сказали мне: «Ты нам больше ничего не давай. Лучше делись со своими одноклассницами». Так меня учили жить в коллективе. В следующий раз денег в конверте не оказалось, хотя мама опять послала мне три рубля. Девочки сказали, что их, видимо, сняли на почте, так как пересылать деньги в конверте нельзя. Я написала маме, чтобы она мне больше не присылала денег, утаив пропажу значительную и для неё. Ведь мамина пенсия была 120 рублей.
Так и не дало доброго плода посеянное семя щедрости.
Я красная тряпка напротив быка,
Бездомного пса недоверчивый страх,
Учебной гранаты стальная чека,
С подошвы стрясаемый вечности прах.
РАССКАЗ О ДИРЕКТОРЕ
С 4 по 11 классы я обучалась в школе-интернате № 23 для слепых и слабовидящих детей г. Петрозаводска. В 1982 году директором школы стал Алексей Алексеевич Угрюмов, бывший заместитель министра образования Карелии. Он был высокого роста, крупного телосложения, густые черные волосы зачесаны назад, внимательные карие глаза сверкали на немного обрюзгшем, казалось, вечно недовольном лице. С первых же дней Угрюмов стал закручивать гайки. Когда старшеклассник Игорь, куря сигарету, шел по первому этажу школы, Алесей Алексеевич вознегодовал и начал гонять его вокруг бильярдного стола с целью отобрать сигарету. Поймать Игоря не удалось, но удалось исключить его из интерната в тот же день единой властью директора. Угрюмов объявил курильщикам войну. Он постоянно ходил по интернату, заглядывая во все углы и помещения, заходил в туалеты, и в девичий тоже, откуда сразу доносился визг и стайкой вылетали девчонки. Алексей Алексеевич был настоящим хозяйственником, терпеть не мог беспорядка, разгильдяйства, грязи. Шеф кипел от ярости, если видел поломанную мебель, царапины на стенах, исписанные кресла. Благодаря Угрюмову в школе-интернате стало уютнее, в спальнях появились ковры, удобная мебель, на первом этаже стояли белые кресла, цветной телевизор, цветы на подоконниках. Чистоту в школе мы наводили своими руками. По средам и воскресеньям проводилась зона полезного действия – ЗПД, на которых каждый класс убирал свой участок. В спальнях и классах проводилась ежедневная уборка. Каждое утро уборку спален проверяла комиссия во главе с директором школы, медсестрой и членами комитета комсомола. Шеф проводил ватой по поверхностям шкафов, подоконников, тумбочек на предмет пыли, остальные смотрели. Результаты проверки заносились в «Экран чистоты».
Каждый понедельник проводились школьные линейки, на которых старосты классов докладывали о достижениях и недостатках за неделю. Угрюмов в это время вышагивал вдоль строя, хмурясь и темнея лицом, что было признаком надвигающейся бури. Директор вызывал провинившихся из строя и начинал метать громы и молнии. Алексей Алексеевич увещевал, грозил, взывал к разуму, артистично понижая и повышая голос, приводил впечатляющие цифры о том, сколько денег затратило государство на учебу этого бездельника, -цы, чтобы он, -а могли хорошо жить, учиться и трудиться и какую благодарность получает государство взамен. Шеф яростно жестикулировал, поправлял рукой растрепавшиеся волосы, глаза сверкали. Взрослые и дети трепетали и восхищались, некоторые посмеивались. Угрюмов любил подслушивать и подсматривать. Часто стоял в коридоре, у выхода на лестницу, и слушал, что говорят ходившие по ней люди. Однажды одноклассница Марина поднималась по лестнице, прыгая, как коза через несколько ступенек. Она смотрела себе под ноги, поэтому не заметила шефа и врезалась в директорский круглый живот (в молодости он поднимал штангу) и тут же отскочила как мячик. «Ой, простите, Алексей Сеич». «Ничего, ничего». Он даже не шелохнулся.
Помимо директорства шеф начал преподавать математику и геометрию в 5 классе, где как раз я и училась. Учителем он был очень хорошим, просто разжевывал материал и клал его нам в рот, только глотай. Даже я, не любившая математику, знала её хорошо. А геометрия стала одним из моих любимых предметов, причем учебники открывались лишь для того, чтобы решать задачи. Всю теорию, уникальную, угрюмовскую мы списывали с доски. Как всякий учитель Угрюмов любил тех, кто хорошо относился к его предметам, искренне недоумевал, почему на его уроках дети плавают у доски. Таких учащихся Алексей Алексеевич не забывал и применял к ним своеобразные эпитеты. Например, «ну что смотришь, как коза на новые ворота», «как этот лондонский туман, в радиусе одного метра ничего не видно», «как эта глупая луна на этом глупом небосклоне». Ещё шеф любил держать во внимании весь класс, заставляя заканчивать за ним фразы. Однажды получилось следующее. «А теперь, - начал Угрюмов – мы этот квадрат заштри…». И весь класс дружно закончил фразу. Движения директора были размашистые. Он брал толстыми пальцами мел, поднимал вверх короткие руки и, яростно нажимая, начинал заполнять доску. Мел крошился. К концу урока у Алексея Алексеевича были белыми рукава и полы пиджака, а под доской образовывалось большое белое озеро, которое не каждый мог преодолеть.
Помещение 5б класса, где училась я, было маленькое, расстояние между партами и доской довольно узкое: двум человекам не разойтись. Однажды после урока математики в классе оставались Алексей Алексеевич и я. В кабинет вошла Антонина Адамовна, учительница русского языка и литературы, держа в руках стопку книг, и направилась к учительскому столу. Одновременно с ней директор двинулся к выходу. Проход был узкий. Шефу бы отступить и пропустить учительницу, но отступать он не умел и просто прижался к доске. Доска зашаталась. Над нею висел портрет Владимира Ильича Ленина. Портрет отделился от стены и начал падать. Он упал сначала на густую директорскую шевелюру, затем по его плечам пополз вниз. Антонина Адамовна вскрикнула, я всплеснула руками. «Ничего, ничего», - говорил директор, пытаясь поймать портрет. Что было дальше, не знаю. Я тут же побежала в 5а и расписала эту историю в красках. На следующем уроке математики в 5а директор вызвал к доске Колю. Коля поднял глаза к потолку, чтобы подумать, и увидел портрет. Покраснев, он затрясся от смеха, а за ним и весь класс. Но история не повторилась. Или шеф был осторожен, не подходил к доске, или портрет был не тот. В 5а классе над доской висел Карл Маркс.
Будучи в старших классах, после перестройки, мы читали рассказ Александра Исаевича Солженицына «Один день Ивана Денисовича». На что Угрюмов отреагировал так. «Как вы можете это читать, он всё лжет. У него и фамилия такая – Солженицын». Да, Алексей Алексеевич был сталинист и по характеру, и по делам, и по своему внутреннему убеждению. Открытия перестройки он воспринял тяжело. Умер шеф в 2001 году. Перед смертью, говорят, даже ругался. Наверное, было за что.
перо

религия

ЭТО МЫ, ГОСПОДИ!

Мне бы очень хотелось, чтобы читатели, считающие себя верующими, не углядели во всём, что будет сказано ниже, оскорбление своих чувств. Побеседовать с нашей «гостьей из будущего» Дашей Староверовой о религии мы решились только для того, чтобы честно описать душевный опыт двух поколений. Опыт этот был весьма травматичным в силу исторических и многих других обстоятельств, и далеко не все из нас нашли дорогу к храму. Если кто-то посчитает нас безнадежно заблудшими – просто помолитесь за нас.
Я учился на третьем курсе филфака ПетрГУ, когда религиозная пропаганда в нашей стране перестала быть преступлением. И, потратив львиную долю своей стипендии на два пухлых тома Ветхого и Нового заветов, я нёс их домой в набитой конспектами сумке с тем чувством, с которым, наверное, Моисей спускался с горы, сжимая в руках божественную скрижаль. Жизнь отныне должна была обрести какой-то новый смысл! Однако при чтении мне открылась печальная книга не о Боге, а о людях, из века в век пытавшихся организовать свое бытие по правилам, но всякий раз терпевших поражение. Вся другая изученная мной духовная литература оказалась о том же. И лет через пять я наконец сформулировал раз и навсегда свое отношение к любой религии: я очень бы хотел, чтобы Бог был, но я не чувствую его реального присутствия. Хочу и не могу, что может быть трагичнее?
Может быть, у нынешних-то двадцатилетних всё куда проще?
О.Г.: Даша, как Вы думаете, Бог есть или его нет?
Д.С.: Поскольку я считаю себя скорее агностиком, чем атеисткой, некоторая вероятность, что Бог есть, всё-таки имеется. Но я бы не рискнула утверждать это однозначно. К тому же концепция Бога может быть довольно-таки размытой, поскольку у каждого человека свои представления о том, что или кто есть Бог, что он собой представляет.
О.Г.: Известный советский писатель-фантаст Кир Булычёв – он же учёный-востоковед Игорь Можейко, тоже на два вопроса отвечал: «Не знаю!» Первый - «существуют ли инопланетяне?», второй – «есть ли Бог?» И, видимо, был прав: если жизнь на далеких планетах найтись еще когда-нибудь сможет, то обнаружить Бога путём эксперимента просто невозможно. Только малограмотный Хрущёв мог рассуждать о том, что Гагарин в космос летал, но Бога там не встретил. И все-таки разве Вам не хотелось бы, чтобы после смерти Ваша душа вознеслась на небеса, поселилась бы в райском саду и получала бы там вечный кайф в порядке компенсации за все земные страдания?
Д.С.: Если опираться на православную концепцию – раз уж православие в нашем государстве главная религия, то я скорее оказалась бы в аду, в каком-нибудь котле за то, что не очень-то верю в Бога и не хожу в церковь.
О.Г.: Воображаю, как на том свете, стоя у котла, черти изучают рецепт: «Взять Дашу – одна штука, варить в течение часа, тщательно помешивая, соль и перец – по вкусу…»
Д.С.: Скорее всего, всё именно так и будет. Хотя, с другой стороны, мне всегда казалось странной сама идея того, что ты должен попасть в ад за одно только отсутствие веры. Вот, допустим, ты – положительный человек, и нуждающимся помогаешь, и животных спасаешь, но в Бога не веришь. И это почему-то ставит крест на твоём попадании в рай?!
О.Г.: Вы были крещены в детстве? Я, например, был. Помнить это точно не могу, поскольку дело было в советские годы, когда подобные поступки не очень-то приветствовалось, а мне было года два. Вроде бы мне сказали, что поведут меня к доктору, но «доктор» оказался странным, постоянно махал руками и смешно бормотал, в общем, не понравился мне.
Д.С.: Я этого, кстати, вообще не могу понять. При крещении в детстве нам родители не оставляют никакого выбора: если они верующие, значит и ты должен быть верующим. А о том, что у тебя может совсем другое представление сложиться, или совсем другая религиозная концепция, как вариант вообще не рассматривается. Я крещена не была. Хотя и моя мама, и моя бабушка были православными, так сказать, в «бытовом» смысле. Праздновали Пасху, бабушка иногда могла молиться – но она обращалась не к Богу, а к Пресвятой Богородице. Ну, и плюс к тому многие обряды, которые проводятся на кладбище, тоже связаны с православием: кресты, которые ставятся на могилах, отсчёт дней – девять дней, сорок дней… Но у нас не было принято регулярно посещать церковь, праздновать все без исключения церковные праздники…
О.Г.: Одна моя знакомая, которая вела образ жизни, прямо скажем, далекий от монашеского и не смогла бы назвать ни одной заповеди христовой, перед каждым православным постом садилась на диету, приговаривая: «Что же, у меня нет ничего святого?»
Д.С.: Мне тоже достаточно часто попадаются люди, чьё православие носит, так сказать, выборочный характер. Они могут даже оправдывать своё поведение заповедями, грешить, вести разгульный образ жизни, и при этом утверждать, что они верят в Бога и каждую Пасху кокаться яичками. С моей точки зрения это как-то странно.
О.Г.: Так им же пример знаменитости подают! Когда популярный актёр перед телекамерами рассказывает о православной нравственности, а вся страна знает, как он от своей жены всю жизнь гуляет то налево, то направо, что может твориться в сознании?..
Даша, а Вы вообще Библию когда-нибудь в руках держали?
Д.С.: Да, у меня была детская Библия – довольно толстенькая, в голубой обложке. Там были очень красивые иллюстрации, и я их с интересом просматривала, хотя никакой особой тяги к религии не испытывала.
О.Г.: Детская Библия - очень полезная вещь для религиозного самообразования. У меня родители в разное время проявляли интерес к тому о чём написано в Писании, но браться за оригинал – даже в хорошем переводе не решались. Зато маленькая книжка для учеников воскресных школ, присланная когда-то одной старушкой, стихи которой я рецензировал, давала кое-какие представления об основных сюжетах обоих Заветов. Как сказал папа: «Теперь хоть биографию Бога знаю!» Кстати, Вас когда-нибудь трогали до глубины души какие-то произведения литературы, искусства, музыки, вдохновленные верой?
Д.С.: С творчеством, содержащим религиозные мотивы, я, конечно, сталкивалась, и отторжение от того, что это вдохновлено именно религией, не возникало. Церковная и храмовая архитектура представляется мне очень красивой и всегда меня завораживала.
О.Г.: Если говорить о литературе, то «Мастер и Маргарита» - это же глубоко религиозное произведение. Там евангельский сюжет – пусть и в виде апокрифа, как камертон прикладывается к сталинской эпохе и выявляет все несоответствия христианским идеалам!
Д.С.: Не могу назвать булгаковский роман своим любимым произведением. Но когда его ещё в школе читала, мне нравилось. Гораздо большее впечатление на меня произвело другое произведение, основанное не на православии, а на католичестве - «Благие знамения» Терри Пратчетта и Нила Геймана. Прекрасная вещь на самом деле! Она меня зацепила тем, что там переосмысливаются идеи рая и ада, показанных в виде бюрократических инстанций, просто выполняющих свою работу. И сериал, который потом вышел, основанный на этой книге, мне тоже очень понравился.
О.Г.: Ну, образ «небесной канцелярии» как бюрократической структуры, обыгрывался даже в советском искусстве. Скажем, в 70-х наше телевидение на Пасху и Рождество часто показывало гениальный спектакль театра кукол С.В. Образцова «Божественная комедия», где в пародийном, балаганно-сатирическом ключе трактовалась история сотворения мира. Это считалось антирелигиозной пропагандой, хотя всё было предельно корректно, и именно оттуда мы, дошкольники, узнавали, кто такой Адам, кто такая Ева и за что их прогнали из Эдема…
Д.С.: Но «Благие знамения» интересны не антибюрократической или антицерковной сатирой, а идеей, что даже если ты рождён Антихристом, который должен разрушить весь этот мир, потому, что этого хотят и светлые и тёмные инстанции, ты можешь вырасти не плохим и не хорошим, а самым обычным человеком, которому незачем что-то разрушать. Еще любопытны произведения, где Бог или дьявол напрямую так не называются, но по каким-то моментам по ходу произведения ты замечаешь своеобразные библейские отсылки. Например, воскрешение Аслана из книг и фильмов про Нарнию.
О.Г.: Если говорить о музыке, то весь Бах – особенно его органные произведения, вышел из традиционной католической культуры. А сколько людей в одном только Советском Союзе пришли к вере благодаря рок-опере Эндрю Ллойда Уэббера «Jesus Christ Superstar»!
Д.С.: Ничего не скажешь – всё это прекрасные композиции! И если брать рок-музыку, то в ней имеет место целое направление, называемое «христианским роком» и даже христианский «металл», одним из представителей которого является моя давняя любовь - группа «Skillet»…
О.Г.: А ещё есть христианский рэп, и по-моему, в нём не надо видеть чего-то экзотического. Свои религиозные чувства можно выражать в любой форме – главное, чтобы это делалось талантливо. Между прочим, музыка сыграла далеко не лучшую роль в моих взаимоотношениях с религией. Году, кажется, в 95-м мне нужно было купить несколько аудиокассет с записями Иеромонаха Романа, а ими торговали только в церковных киосках. Зайдя в один из местных храмов, я попал на богослужение при большом стечении народа и испытал сильнейшее чувство неловкости – как будто застал соседей в момент, который не должны видеть посторонние глаза. Больше я в подобных местах не появлялся, ибо считал, что не имею морального права… Скажите, а с представителями духовенства Вам общаться приходилось?
Д.С.: Мне даже пришлось прожить какое-то время под одной крышей со священнослужителем – не помню, правда, в каком церковном чине он находился. Когда он приходил, ему обязательно надо было целовать руку, в квартире ходить в платке и юбке и соблюдать прочие подобные условности. Не могу сказать, будто это по мне сильно било. Я была гостьей, и не видела ничего страшного в уважении традиций того места, в котором я находилась. Но мне показалось странным, что когда я себя плохо почувствовала, меня стали отпаивать святой водичкой, чтобы мне полегчало. Однако мне стало только хуже. Возможно, что я – настолько пропащий человек, что во мне живет дьявол, и он так на святую воду реагировал!..
О.Г.: А с представителями тоталитарных сект Вам пересекаться приходилось? Мне – да, и это всё были несчастные, безвольные люди со сломанной психикой. Когда-то у меня была девушка, которая в такую секту попала абсолютно случайно. Шла по улице с подругой, увидела объявление о том, что по такому-то адресу изучают Библию и проявила любопытство. И не смутило ее то, что креститься пришлось в обычной квартире, в обычной ванне и молебны проводились в каких-то обшарпанных ДК. А когда сообразила, что происходит что-то не то и порвала с этой средой, её довольно долго бывшие собратья по вере подстерегали на улице, угрожали, заманивали. Это был настоящий моральный террор!
Д.С.: С сектантами мне приходилось встречаться только на страницах художественных произведений и прессы. Как-то раз позвонили в дверь «свидетели Иеговы», предлагали «рассказать о господе нашем». Но я тогда сильно болела и напугала их своим хриплым голосом. Они ушли ни с чем.
О.Г.: Какие мысли и чувства у Вас вызывает сама личность Иисуса Христа?
Д.С.: Это была интересная с литературной точки зрения история.
О.Г.: А для меня важнее исторический аспект всего этого. Ведь не так уж и важно, был Он богом или нет. Представьте себе: в течение нескольких веков развивалась античная цивилизация, зашла в тупик и куда двигаться дальше, непонятно. А тут вдруг находится человек, на своём примере доказывающий, что есть ещё на свете вещи, за которые стоит умирать. И жизнь всего человечества сразу наполнилась новыми смыслами! На месте Иисуса мог оказаться любой – но почему-то никто не захотел. Почему - разговор отдельный, но современный мир, переживающий очередной духовный кризис, возможно, ждёт, чтобы кто-то сделал похожий шаг и всем всё наглядно объяснил. Это и было бы то «второе пришествие», о котором уже две тысячи лет твердят церковники.
Д.С.: Мне кажется, что во все времена были люди, готовые за что-то умереть. Но в наше время, по-моему, с описанной Вами миссией сложно справиться одному человеку, потому что у каждой страны, каждой социальной группы свои проблемы, требующие своего решения.
О.Г.: Да такое сегментированное общество существовало во все времена – просто мы живем в несколько ином информационном пространстве, чем Древний Рим или Древняя Иудея. Сейчас легче стало себя рекламировать всяким клоунам, типа Виссариона или «бога Кузи», но при этом и лучше видно кто есть кто! Про каждого нового псевдо-мессию понятно, что он пришел грести бабло лопатой, а не отдавать жизнь за свои идеалы… Скажите, а в православии есть какие-то принципы или духовно-нравственные постулаты, кажущиеся вам неприемлемыми?
Д.С.: Мне всегда казалось неприемлемым то, сколько в православии поводов для ненависти к другим религиям. Диссонанс какой-то получается: вроде бы мы за мир и за любовь, но если ты какой-то не такой, то должен гореть в аду. Кроме того, меня ещё в детстве поражало вот что. Вроде бы Бог создал людей, дал им заповеди – и казалось, пускай живут себе. Ведь один из принципов, на котором строится православие, это всепрощение. Однако, когда Бог устраивал потоп, он почему-то никого не простил. То есть ты должен прощать всех, но Бог тебя простит далеко не за всё. Впрочем, и идея всепрощения мне тоже кажется так себе.
О.Г.: Вообще-то и потоп, и казни египетские, и многие другие ветхозаветные ужасы случились ещё задолго до получения людьми первых заповедей, тем более задолго до появления православия, но… В современных церковных обрядах ведь тоже много вещей, далеких от гуманизма в светском понимании этого слова. Вот, скажем – культ святых мощей. Жил-был много веков назад некий очень хороший дяденька – и за это его после смерти порезали на кусочки и принялись таскать по свету вместо того, чтобы похоронить и оставить в покое.
Д.С.: И это наводит на грустные мысли, будто сейчас у нас хороших людей настолько мало, что приходится поклоняться останкам человека, жившего давным-давно.
О.Г.: Ещё мне непонятна идея отпущения грехов. Возможно это своеобразная психотерапия, но как можно, сходив в храм и рассказав батюшке о самых тёмных сторонах своей жизни, начать жить с чистого листа? Если я совершил подлость и осознал это – то пусть эта подлость останется со мной, пускай всю оставшуюся жизнь, сволочь такую, лишает сна и мучает.
Д.С.: Мне кажется, что каждый из нас в своей жизни может совершить какие-то ужасные поступки. И многого из совершенного потом уже не исправишь. Единственное, что можно сделать – это попытаться стать лучше и больше так не поступать. Надо исправляться – а как иначе? Если ты убивал людей, а потом пришел в церковь и рассказал батюшке об этом и полчил прощения, но после ты пошел убивать дальше, к чему вообще было всё это? Но я верю, что люди способны исправляться – не только под воздействием религии, но и от понимания, что так дальше жить нельзя.
О.Г.: А отношение к женщине, принятое в православии, Вас не напрягает? Делать карьеру священницы ей нельзя, только монахиней. На дам, получившим образование и добившихся успеха в профессии, смотрят подозрительно. В общем, сиди дома, вари борщ, и будь забитой домохозяйкой, которая «да убоится мужа»!
Д.С.: Здесь тоже происходит некий диссонанс. Насколько я помню, Бог создал Еву из ребра Адама с идеей того, чтобы она ему была равна. Но из этой идеи выросла довольно дискриминационная и ставящая женщину в довольно невыгодное положение концепция. Впрочем, идеи любой религии можно повернуть как во благо, так и во зло. И сейчас уже появляются люди, переосмысливающие православную идеологию с совсем иных точек зрения.
О.Г.: Да, под крылом РПЦ живут не только мракобесы, но и умные, прогрессивно мыслящие люди типа Андрея Кураева, которые стремятся наладить диалог церкви со светским обществом, разговаривать с молодежью на понятном ей языке и при этом не боятся публично критиковать те проблемы, которые тоже имеются в их среде. А может быть есть какие-то личности в истории церкви, которые вызывают у Вас искреннее уважение? Вот, скажем, если брать католичество, то мне всегда импонировал Иоанн Павел II. Он был одним из тех, чьими стараниями в годы моей юности мир стал хоть немного добрей и безопаснее.
Д.С.: Ныне действующий Папа Римский – очень интересный человек. Хотя бы потому, что неожиданно было слышать от него, что удовольствие от секса и еды дарованы Богом.
О.Г.: Ну, да – несчастному нашему человечеству потребовалось две тысячи лет на осознание таких простых вещей, которые знает каждая кошка и собака!.. И всё же, согласитесь, что атеизм не делает дикаря цивилизованным человеком! Советская эпоха – доказательство этому. Когда в 1917 году большевики объявили, что Бога больше нет, народ ломанулся не в библиотеки читать труды Дарвина и Павлова, а опять в храмы – сдирать и пропивать золотые оклады с икон. А закончились 70, якобы просвещенных лет гороскопами Глобы и кампаниями Кашпировского.
Д.С.: Я и не говорю, будто стоит стать атеистом – и на тебя сойдет озарение, и ты поймешь все тайны мироздания. Нет, конечно – тут от самого человека зависит, куда его заведут эти взгляды.
О.Г.: А ещё я благодарен людям в рясах за то, что они вбили главный гвоздь в гроб советского тоталитаризма. Ведь те полтора диссидента, которые читали под одеялом Солженицына, гордясь своей смелостью, не сделали для свержения большевистской власти почти ничего. Зато когда в 1988-м попы вместе с писателями-патриотами убедили хозяев Кремля широко отпраздновать 1000-летие крещения Руси, объединявшая всех интернациональная атеистическая идеология рассыпалась в прах, и империя начала рассыпаться. Азиаты вспомнили, что они мусульмане, прибалтам и вспоминать ничего не пришлось – там католические ксёндзы и под колпаком у КГБ сепаратистскую пропаганду вели, в России радикально настроенная молодёжь потянулась к язычеству. В общем, через три года Ельцин уже мог бы не ездить в Беловежскую Пущу. И по сути-то та свобода, воздухом которой мне довелось подышать в лучшие годы своей жизни, была дана тем самым Богом, в которого мы с Вами не верим… Иногда В.В. Познер, завершая свою программу, спрашивает у собеседника: «Что бы Вы сказали, если бы встретили Бога?» Интересно, а как бы на этот вопрос ответили Вы?
Д.С.: Я бы спросила: « Господь Бог, как же Вы смогли допустить, что Ваши дети убивают друг друга за такие мелочные вещи? Почему в мире столько жестокости, столько ненависти? Почему те, кто должны нести людям мир, любовь и просвещение, сами же убеждают людей в необходимости кого-то ненавидеть, дискриминировать, унижать и убивать?» Это волнует меня больше всего.
О.Г.: Думаете, он бы Вам ответил?
Д.С.: Боюсь, он бы просто развёл руками…
перо

ПЕСНИ НАШИХ ДВОРОВ

10. МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ СЕРЕНАДА
В угрюмом парке под окном
Поют нестройно голоса
О чём-то близком и родном –
И улетают в небеса.

Мотив как будто незнаком,
Слова почти что не слышны.
И всё же в горле горький ком
От наступившей тишины.

Гуляет молодость опять –
Уже чужая, не моя.
Что полуночникам терять,
Своих восторгов не тая?

Им нынче некуда спешить,
Всю жизнь имея про запас.
И судьбы мира им вершить
Назло таким, как я сейчас.

И никаких сомнений нет,
Подобных лопнувшей струне.
А впереди ещё рассвет,
В онежской тонущий волне.

И лето даже не одно,
Где все цветы - нагнись и рви,
Где всё вокруг посвящено
Ещё не встреченной любви.

А мне всё вслушиваться в ночь,
Обиды старые копить.
Слезами горю не помочь,
Тем паче счастья не купить.

Какой-то в этом есть подвох
Страшнее Страшного суда….

Останови мгновенье, Бог,
Оставь им юность навсегда!..

2014–2018гг.
перо

ПЕСНИ НАШИХ ДВОРОВ

9. БОЛЬНИЧНЫЙ РОМАНС
В ту зиму потерь было много – до жуткого много.
И низкое небо над всеми серело убого,
А может какую-то страшную тайну скрывало,
А может быть раны мне грязным бинтом бинтовало.
Белели снега – как больничные гладкие стены,
Звенела тоска – отпускать не желая из плена.
Был бел потолок – никогда не бывало белее.
Я был одинок. Но я понял: я ею болею!

То город чужой, то под полом грохочут колёса…
Повсюду она в мои сны проникала без спроса,
Она возникала на каждой странице упрямо –
Бодлера сначала, а после – Омара Хайяма.
Я знал только имя и что-то на уровне слухов.
Из памяти вымел всё прошлое, звавшее глухо.
Ослеп в декабре и чудесно прозрел в феврале я
На мутной заре… Если честно – я ею болею!

Я чуда не жду и порою себя ненавижу.
В текущем году я, быть может, её не увижу,
В грядущем году будут только случайные встречи
У всех на виду… Безнадёжно! Утешиться нечем!
На мне нет креста. И умру, как и жил, не монахом.
Душа не свята. Остальное останется прахом
И в прах влюблено.. Всё равно ни о чём не жалею!
Нелепо, смешно… Но я всё-таки ею болею!
перо

ПЕСНИ НАШИХ ДВОРОВ

8. ОБОЗРЕВАЯ  ОКРЕСТНОСТИ
С  плывущего  по  сумеркам  балкона
Окрестности  приятно  наблюдать,
Врываясь  в  чьё-то  лето  незаконно.
Вокруг  нас – рать,  но  в  целом – благодать.

Мир,  переживший  зимнюю  простуду,
Как  будто  тяготится  тишиной.
И  молодо,  и  зелено  повсюду,
Как  будто  бы  в  насмешку  надо  мной.

Роняю  тень  поношенную  на  пол.
В  домах  соседних  зажигают  свет.
Крадётся  полночь  где-то  тихой  сапой.
А  истины  по-прежнему  всё  нет.

Мы  в  городе  одном – бывало  хуже.
Но  ей,  в  сетях  сидящей  битый  час,
Пока  совсем  никто-никто  не  нужен
Ни  в  этот  раз,  ни  даже  про  запас.

Ей  всё  равно,  кто  помнит,  кто  не  помнит,
Кто  за  неё  готов  и  жизнь  отдать.
Мне  ж  задыхаться  пустотою  комнат,
По  фонарям  отчаянно  гадать

На  все  свои  несбыточные  «если»,
На  всю  свою  смертельную  печаль,
На  островок  тепла  на  тесном  кресле
Опять  забытый  ею  невзначай….
перо

ПЕСНИ НАШИХ ДВОРОВ

7. НАСТОЯЩЕЕ
А в настоящем всё по-настоящему!
Не как в кино, увиденном по «ящику»
И в нудной прозе для неумных дам.
Не веря в то, что счастье где-то водится,
Всё ищешь тех, о ком бы позаботиться –
Среди не тех, невовремя, не там…

Всё начиналось лет в тринадцать, кажется,
Когда и не поётся, и не пляшется.
В мозгу же, раскалённом добела
Шумит-штормит до умопомрачения
Ко всем на свете женщинам влечение.
Так любишь всех – что не хватает зла!

Но мне судьбою не было подарено
Подобий никаких Татьяны Лариной,
Наташ Ростовых рядом не росло.
Лохушки интернатские сопливые,
Отличницы, от алгебры счастливые…
Ходить под ручку с ними западло!

Да, не катила школьная романтика
В пропахших никотином ярких бантиках!
На воле же, себя не сохраня,
Тотальным одиночеством сражённые,
Уже чужими становились жёнами
Все, созданные явно для меня.

И всё же погуляли мы по улицам –
И не с одной, с застенчивою умницей.
И были мы наивны и чисты,
Когда шагали сумрачными, старыми
Размокшими осенними бульварами
Под свист и гогот местной гопоты.

Все встречи переходят в расставания.
Ах, как хрупка любовь на расстоянии,
Ах, как она обманчива подчас!
Но в настоящем всё по-настоящему.
Весна подобна газу веселящему.
Надеюсь, в этот раз – в последний раз!
перо

ПЕСНИ НАШИХ ДВОРОВ

6. СЕРДЕЧНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ
Фантомные боли не тянут за тонкие нервы,
Хоть всё это было не в столь уж далёком году.
Ты, так и не ставшая мне ни последней, ни первой,
Ушла к остановке по первому хрупкому льду.

Троллейбус умчался, подхваченный шумной волною –
Лишь блики от фар заскользили по мутным очкам.
А сердце моё почему-то осталось со мною,
Чуть-чуть погостило, а после пошло по рукам!

Оно колобком от любимой к любимой катилось,
От сладостной лжи до лукавой спасительной лжи.
Мечтало тайком и прощать предающих училось.
Судьбы виражи… Не поверят, кому ни скажи!..

То долю бродяжью надрывно, в сердцах проклиная,
То славя свободу, куда-то спешило – и вот
Где дом и ночлег его нынче, я даже не знаю.
Да было бы живо, а дальше – уж как повезёт!

Я выжил, и жить продолжаю уже бессердечным,
Кому – неизвестно, но явно кому-то назло.
Я - лишний. Меня унижает такое, конечно,
Но всё-таки лестно, что мне, наконец, повезло
Нехитрую правду добыть и делиться со всеми,
Что ссориться, как и мириться, с минувшим смешно,
Что есть у глагола «любить» настоящее время
И прочих ему, как и людям, увы, не дано!
перо

ПЕСНИ НАШИХ ДВОРОВ

5. НЕДОЛЮБОВЬ
Вечереет нынче рано, отчего обидно.
За стеклом в узорах рваных фонарей не видно.
Телевизор за стеною горлопанит бойко.
Всё – о том, какой ценою делать перестройку.
С одноклассницей когда-то, а теперь подругой
Мы сидим, потупя взгляды. Нам молчанье – мука.
Я без умолку болтаю, вспоминая школу,
В глубине – печаль святая, хоть кажусь весёлым.

За стеной о чём-то вроде снова спорят предки…
Жаль – она ко мне заходит нехотя и редко!
А к кому заходит часто – и не спросишь даже,
Где её лихое счастье – всё равно не скажет.
Звёзды в небе называет «дорогой» и «милой».
Мне свои стихи читает – те, что сочинила
На одной из нудных лекций на излёте года.
Остаётся утереться. Я - другого рода!

Ну и ладно! Чёрт с тобою! Так куда честнее!
Дон Кихот, готовый к бою ради Дульсинеи,
Будет странствовать по свету, зло озорничая,
Пораженья и победы еле различая.
А пока пора прощаться под семью ветрами,
Провожать и возвращаться тёмными дворами.
Кто мои излечит раны? Кто её согреет?
До мучительного рано нынче вечереет!..
перо

ПЕСНИ НАШИХ ДВОРОВ

4. СУЛАЖГОРА - ЛИВЕРПУЛЬ
С кем мне моя память изменила –
Дотемна хмельная загуляла,
Под шуршанье старого винила,
Под шумок уютного квартала!

Соскользнув со струн давно потёртых,
К моему упали изголовью
Три аккорда, три простых аккорда –
Вечные «I Need You» и «I Love You».

В том году зима с Землёй прощалась
В первых числах солнечного марта,
А Земля вокруг Неё вращалась –
Непутёвой Светки с задней парты.

Жёлтый луч, подкравшись незаметно,
Отвлекал надолго от урока,
Заставляя думать о запретном,
Чтоб стучало сердце в ритме рока.

Заманили, гады, обманули!
Научили слепо верить чуду!..
Никогда я не был в Ливерпуле,
И уже, наверное, не буду,

Никогда не выучу английский –
Не забыть бы русский от обиды
На живущих рядом, но не близких,
На судьбу и на детали быта!

Мне с годами видится яснее,
Что страдал я, видимо, напрасно.
Хорошо, что я сейчас не с нею –
Безнадёжно скучной и несчастной.

Но, творя по юности поминки,
Чтобы захлебнулось сердце кровью
Ставлю ту же пыльную пластинку
С хрупкими «I Need You» и « I Love You»…
перо

ПЕСНИ НАШИХ ДВОРОВ

3. СТОЛИЦА НА ОНЕГО
Центральным проспектам не спится.
Я дома по-прежнему здесь.
С открытой вслепую страницы
Мне хочется город прочесть
И снова ему удивиться,
Хранящему гордость и честь.
Какая ни есть – а столица,
Европа, какая ни есть!

Ни спрятаться, ни затаиться!
Здесь некуда даже присесть.
Кружит одинокая птица
Как будто нежданная весть.
Под каждою крышей ютится
Тревог и сомнений – не счесть!
У всех непохожие лица
И судьбы, какие ни есть!

Наверное, что-то случится –
Предчувствий нельзя не учесть.
Когда-то придётся решиться
И в душу чужую залезть,
Чтоб в ней навсегда поселиться.
И, клюнув на робкую лесть,
Без боя она покорится
Пришельцу. Какому ни есть!..

Да, время безудержно мчится,
Готовя коварную месть.
Пора на ошибках учиться!
И осенью саду не цвесть.
Но городу быть, копошиться,
Вставать приблизительно в шесть…
Чтоб снова любить и трудиться
Под песню, какая ни есть!